А-П

П-Я

 https://www.dushevoi.ru/products/smesiteli/dlya_kuhni/Grohe/ 
 парфюмерия амуаж в pompadoo 

 


Она стала на кафедре нужным, даже незаменимым человеком. Ее любили и позволяли разные мелкие грешки – опоздать, уйти пораньше, а то и вовсе прогулять. Хирургией не нагружали: сотрудники были сплошь мужчины, уверенные в том, что хирургия – не женское дело, и вообще, такой красивой девушке нельзя напрягаться на работе. Никто из докторов не увлекся ею всерьез, но все проявляли заботу и галантность. Лишь иногда звали постоять на крючках и всегда хвалили, как хорошо она это делает. Заведующий называл ее «наш прелестный бюрократик» и, коль скоро бумаги были в порядке, всегда был доволен ею, не требуя ничего больше. Когда Юля вовремя представила ему литературный обзор по теме своей диссертации, он страшно удивился. Не ждал от изнеженной аспирантки такой прыти.
Обзор она сделала, конечно, не из любви к науке, а по привычке отличницы всегда выполнять домашнее задание. С трудом осилив этот первый этап работы над диссертацией, она с тоской думала о последующих. А может, кто-нибудь из сотрудников кафедры за деньги напишет работу вместо нее? Папа наверняка финансирует этот проект.
Маша училась в аспирантуре на той же кафедре, но на другой клинической базе, и до Юли часто доходили рассказы о хирургических подвигах подруги. Ею восхищались даже закоренелые сторонники мужского начала в хирургии, даже они скрепя сердце признавали, что Горошкина заткнет за пояс любого парня. А что еще остается делать девушке с такой внешностью, усмехалась Юля про себя и не собиралась видеть в Машке пример для подражания.
– Как прошла операция? – спросила Юля. – Все успешно?
– Разве сразу скажешь? Только дней через десять я смогу вздохнуть спокойно.
– Но больной хотя бы жив?
– Жив, конечно. Иначе я бы к тебе, наверное, не пришла.
Ну и работка! Сначала стой полдня у операционного стола, потом терзайся, выживет больной или нет, а если нет – жестоко кори себя, даже если ни в чем не виноват. Зачем это надо нормальному человеку?
– Ну и дал нам прикурить больной! – воскликнула Машка. – Аневризма страшная, стенки – как камень, и до почечных артерий рукой подать! Думала, не справлюсь!
– Но справилась же?
– Ага! – просияла Машка. – Прямо самой не верится!
– Наверное, ты первая с нашего курса сделала такую сложную операцию. Петьке расскажешь о своем успехе?
– Ну а как же? Зря он, что ли, целый день с ребенком сидел?
Юля нахмурилась:
– А он не будет ревновать к твоим достижениям?
– Петька-то? – Маша расхохоталась. – Он любит во мне все, даже великого хирурга. Да что мы все обо мне! Расскажи, как ты! Я ж тебя с самой свадьбы не видела!
Отодвинув тарелку, она жадно уставилась на Юлю. Глаза округлились, горя азартом, и даже рот приоткрылся от интереса.
«Она переживает за меня и, кажется, действительно хочет услышать, что я счастлива, – с удивлением поняла Юля. – Что ж, не будем ее разочаровывать…»
В тот вечер Юля собиралась в клуб, но неожиданно вечеринка отменилась. Одетая для выхода, она сидела в гостиной на диване, тупо смотрела в темноте телевизор и дулась на весь свет.
– Ты дома, моя девочка? – ласково спросил отец, появляясь на пороге. – Как хорошо!
– Привет, папа! – Юля поднялась поцеловать его и обнаружила, что он приехал не один.
В дверях смутно виднелся незнакомый силуэт.
Включив свет в гостиной, она рассмотрела позднего визитера. Это был высокий, превосходно сложенный брюнет, возраст которого Юля затруднилась определить. Подтянутая фигура с безукоризненной осанкой, черные волосы без малейших признаков седины говорили о его молодости, но слишком жестким, слишком властным был взгляд его больших черных глаз. Присмотревшись, Юля заметила и «гусиные лапки», и мелкие морщинки на высоком лбу, словом, зрелость уже нанесла на это лицо свою печать. Мужчина был красив, но выглядел несколько экзотично из-за ухоженной бородки-эспаньолки. Юля и не предполагала, что в наши дни кто-то отваживается носить подобное украшение.
Пижон, подумала она, глядя на эту несчастную бородку. Такого мужчину нельзя принимать всерьез.
– Филипп Владимирович Рыбаков, мой потенциальный деловой партнер, – моя дочь Юля, – между тем представил их отец.
Она любезно кивнула, а Рыбаков отвесил короткий офицерский поклон, как раз в духе своей эспаньолки.
– Мама на занятиях? Моя жена в последнее время увлеклась спортом, – пояснил отец гостю. – Что делать, в нашем возрасте приходится тратить много сил, чтобы поддерживать форму.
– Совершенно верно! Я, например, как бы ни был занят, два часа в неделю обязательно езжу верхом, – механически ответил Рыбаков, внимательно разглядывая Юлю.
Он даже не пытался скрыть, что девушка произвела на него сильное впечатление.
«Большая заслуга понравиться такому дураку! – весело думала Юля, греясь в лучах его восхищения. – В восемнадцатом веке бабы, конечно, передрались бы за него, но сейчас он смотрится диковато. Начитался Дюма и косит теперь под Генриха Четвертого! Верхом ездит! Удивительно, как он еще догадался явиться без камзола и шпаги? В машине, наверное, оставил…» Она улыбнулась своим мыслям.
– Юлечка, ты не похозяйничаешь? – ласково попросил отец. – Угостишь нас чаем?
Юлины родители были людьми здоровых склонностей и не любили лишнего барства. Постоянной прислуги в доме не было, но дважды в неделю приходила уборщица, а еще была приходящая кухарка, которая в восемь утра подавала завтрак, а в шесть вечера – обед. Если кто-то из членов семьи опаздывал к трапезе, ел самостоятельно. Подавать вечерний чай входило в обязанности матери семейства. Но сейчас она в спортивном клубе, беззаботно плавает в бассейне.
– Я накрою в столовой.
Она немного злилась на отца за незваного гостя, которого теперь придется развлекать. Этикет не позволяет ей просто сервировать стол и уйти к себе, ведь она не прислуга. Отец мог бы провести его к себе в кабинет, думала она. Что за фантазия устраивать дома деловые совещания! Понятно, он хочет показать себя образцовым семьянином, ведь крепкая семья – показатель надежности человека во всех областях жизни. Но отец так богат, что может вести себя, как ему угодно.
Наполнив чашки, Юля устроилась в уголке, с завистью глядя, как мужчины беззаботно уничтожают булочки с баварским кремом. Сама она сидела на строгой диете – на прошлой неделе весы показали лишние полкило. Следовало безжалостно уничтожить этих вражеских лазутчиков, пока они не привели с собой новых товарищей.
– Я посмотрел образцы вашей мебели, – сказал отец. – Очень мило, и цена привлекательная. Весьма привлекательная. Готов сотрудничать с вами.
– Благодарю.
– Тьфу-тьфу, чтобы не сглазить, если мы с вами будем придерживаться этой ценовой политики, быстро завоюем рынок. Расходы на рекламу я возьму на себя. Надеюсь, к концу года можно будет думать о расширении производства.
– Спокойнее, Евгений Николаевич! – улыбнулся Рыбаков. – Не будем строить наполеоновских планов.
– Понимаю вашу осторожность. Вы – человек в бизнесе неопытный, но я, поверьте, собаку съел на всех этих делах.
Филипп Владимирович отставил чашку и снисходительно взглянул на собеседника:
– Евгений Николаевич, я двенадцать лет сбываю свой товар покупателю, который почему-то убежден, что этот товар больше ему не нужен. И до сих пор не разорился. Вряд ли меня можно назвать таким уж неофитом. Дело не в моих страхах прогореть.
– В чем же тогда?
– Никто не знает, как пойдут наши кухни здесь. В моем городе они расходятся на ура, но кто знает, вдруг народ покупает их из патриотизма?
– Что вы говорите, Филипп Владимирович! Качество отменное, и население быстро это раскусит.
Юля украдкой зевнула. Ее отец сам признавался, что в бизнесе он авантюрист, любит не просто заработать, а «сорвать куш». Похоже, тут именно такой случай.
– Сразу хочу вас предупредить, что при любом развитии событий объем производства останется на прежнем уровне. Я и так выжал из своих площадей все, что возможно.
– Это решаемо, – засмеялся отец.
– Евгений Николаевич, тут вопрос принципиальный. Понимаете, при любой воинской части есть подсобное хозяйство. Но основной функцией этой части является все же не откорм свиней, а оборона страны. Так и у нас. Увы, родина поставила наше предприятие в такое положение, что мы вынуждены производить всякую дребедень, чтобы иметь возможность ремонтировать подводные лодки. Я не говорю уж о производстве, за двенадцать лет моего директорства у нас не было ни одного заказа. И все равно, мы не можем забывать об истинном предназначении завода.
– Не напрасно ли вы упорствуете?
– Не напрасно, – отрезал Рыбаков.
Его суровый ответ стер с лица отца доброжелательную улыбку.
– Да, кажется, не зря вас прозвали Железным наркомом, – буркнул он, подливая себе чаю.
– Я не обижаюсь на это прозвище.
– Вот как?
Юля нерешительно выпрямилась в кресле. За разговорами мужчины совершенно о ней забыли, Рыбаков больше не поглядывал на нее, можно выбрать момент и уйти.
– Именно. Больше скажу, мне претят разговоры о сталинских репрессиях! Ведь если посчитать, сколько народу погубила перестройка, получится ничуть не меньше.
– Господи, что вы говорите!
– Судите сами. Погибшие от наркотиков, спившиеся, бомжи, жертвы СПИДа и туберкулеза. Убитые в криминальных перестрелках и межнациональных конфликтах, которые суть те же разборки. Плюс косвенные потери от падения рождаемости да рост смертности среди стариков из-за низкого уровня жизни и недоступности медицинской помощи. Суммируйте – и вы получите страшную цифру. Нет, я не отрицаю, репрессии были. Но те жертвы были хотя бы принесены ради великой цели, ради идеи, а эти для чего? Для дальнейшего растления нации?
– Да с вами страшно иметь дело! – воскликнул отец почти восхищенно. – Вы предпочли бы жить при тоталитарном режиме? Сейчас у нас все-таки свободная страна…
– Евгений Николаевич, свобода – это не когда гражданин выбирает, пойти ему сегодня в бордель или в кабак. Свобода – это когда он решает: жить как скот или стремиться к совершенству. И в этом смысле человек свободен всегда. При любом режиме, в любых обстоятельствах. А у нас теперь люди не знают, где совершенство. Все идеалы развенчаны, вот что страшно.
Юля не желала больше слушать эти разговоры, достойные заседания партячейки старых коммунистов.
Она встала:
– Простите, я вас покину.
Рыбаков вежливо поднялся, и вдруг Юля поймала его короткий растерянный взгляд. «Он не хочет, чтобы я уходила», – поняла она и остановилась на пороге.
– Мне было очень приятно с вами познакомиться, – сказала она мягко.
Отец подошел к ней и грубовато обнял за плечи, прощаясь на ночь.
– Ругаете современное общество, за нацию переживаете, а посмотрите-ка на мою Юленьку, – добродушно сказал он. – Аспирантка, отличница! Разве она плохой представитель нации?
– Юлия Евгеньевна не только хороший, но и прекраснейший представитель нации!
Она даже немного смутилась от такого комплимента.
– Вот и спросите ее: как бы ей хотелось жить? Своим умом или чужими идеями?
Юля поморщилась. Втягиваться в философский диспут ей совершенно не хотелось. Не говорить же постороннему человеку, что его место рядом с сумасшедшими бабками на митинге. Слава богу, она хорошо воспитана и умеет поддержать беседу.
– Ни одна идея не имеет цену выше человеческой души, – ответила она вычитанной где-то фразой. – Если ради нее начинают убивать и грабить, идея превращается в свою противоположность. Мне кажется, не так уж важно, во что именно верить и кому служить, главное – верить искренне и служить честно. До свидания, Филипп Владимирович. Спокойной ночи, папа.
Зная манеру отца вести дела, Юля была уверена, что тот передал Рыбакова кому-то из своих подчиненных, и, значит, она больше не увидит этого странного человека. Но Евгений Николаевич часто упоминал директора завода, причем отнюдь не лестным словом. По его мнению, человека хитрее земля еще не рождала. Филипп Владимирович, бесстыдно прикрываясь личиной коммуниста и радетеля о благе народном, пытался выжать для себя как можно больше выгод из грядущего сотрудничества.
– Он даже не соизволил под свои тумбочки какое-нибудь ОАО учредить! – возмущался отец. – Я должен вести дела непосредственно с администрацией завода, то есть с ним! Хорошо устроился! Вложения государственные, а прибыль – себе в карман! Еще Сталина ему подавай! Да при Сталине он бы уже десять лет на Колыме лопатой махал!
Юля равнодушно пожимала плечами, не понимая, отчего отец так нервничает. Проект Рыбакова для него всего лишь капля в море. Отказавшись от него, много ли отец потеряет?
А недели через три Евгений Николаевич позвонил ей и попросил принять Филиппа Владимировича дома.
– Юлечка, займи его часик! Я назначил встречу, но тут проблемы с канадскими партнерами. А мне бы хотелось сегодня все с ним решить!
Рыбаков приехал точно в назначенное время. Открыв дверь, Юля увидела человека, находящегося в крайней стадии переутомления. Он осунулся, под глазами лежали глубокие тени, и чувствовалось, что больше всего на свете Филипп Владимирович хочет спать. Глаза его, так пылко смотревшие на нее в прошлый визит, теперь были пусты.
– У вас усталый вид, – мягко сказала она. – Что-то случилось?
– Спасибо за участие, Юля. Ничего особенного, просто небольшой аврал, на заводе такое бывает.
– Папа просил извинить его. Неотложные дела. Вы не могли бы его подождать? Он приедет в течение часа.
Рыбаков кивнул. Отказался от угощения: мол, слишком устал, чтобы есть. Просто посидит в гостиной.
Юля знала эту тяжелую мужскую усталость, возникающую от критического напряжения всех душевных сил чело века. Хирурги иногда выходили такими из операционной. Она понимала, как обидно Рыбакову слышать, что его отдых откладывается по меньшей мере на час, который придется потратить на пустую болтовню с посторонней девицей. И ей вдруг захотелось помочь ему…
Мама снова была в спортивном клубе, значит, можно принять гостя по своему усмотрению. Юля капризно надула губки:
– Нет, Филипп Владимирович, так не годится. Папа приказал мне развлекать вас, а я свой долг хозяйки хорошо знаю! Если вы сами ничего не хотите, доверьтесь мне!
– Охотно. – Рыбаков слабо улыбнулся.
Юля провела его на огромный балкон второго этажа, свое любимое место в доме.
Дом стоял на пригорке, и в погожий день с балкона открывался прекрасный вид на залив. Сейчас, в сумерках, серебряная гладь сливалась с низким облачным небом, и полоска рощи лежала внизу серой тенью. На узкой косе еле тлел огонек причала, единственный признак человеческого присутствия на несколько километров вокруг, и Юля вдруг подумала, что они вдвоем, отрезаны от всего мира этим теплым летним вечером и туманом… Пусть в десяти минутах ходьбы шумело шоссе, это ничего не меняло – никого не было в мире сейчас, кроме них двоих.
1 2 3 4 5 6
 кепка синяя мужская 

 облицовочная плитка для фасада дома мы покупали тут - рекомендуем!