А-П

П-Я

 https://www.dushevoi.ru/products/dushevye-kabiny/110x90/ 
 духи guerlain здесь 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

А там – посмотрим.
Глава 7
Божена держала на руках крошечного мальчика и таяла от наслаждения. Никола, измученная этим ненасытным существом, спала здесь же, в детской. Иржи, тоже не смыкавший глаз сутки напролет, заснул прямо в кресле-качалке. Божена прилетела вчера, а сегодня утром они вернулись из клиники домой.
Сколько было треволнений, неожиданностей! И все – из-за этого крошечного конвертика, с которым сияющая Никола вышла из родильного отделения. Божена представить себе не могла, что дети бывают такими крошечными! И когда она вчера вбежала перед закрытием в детский магазин, то не сразу смогла поверить, что все эти носочки, шапочки, платьица, аккуратно разложенные в витринах, – не кукольные. А сверкающие рожки, всевозможные пустышки, клеенки, манежи, ходунки, тряпичные гирлянды (чтобы щупать!) и пахучие зубные колечки (чтобы грызть!), погремушки и прочие принадлежности пестрой империи детских вещей просто ошеломили Божену. И, боясь ошибиться и выбрать что-нибудь не то, она купила в подарок Богумилу огромную плюшевую собаку с длинными ушами, всю в очаровательных складочках, ямочках, с большими печальными глазами. Но когда на следующий день малыша развернули и, накинув на спину собаки кружевную пеленку-попону, положили на нее Богумила, оказалось, что это недавно появившееся на свет существо, беспорядочно дрыгающее ручками и ножками, само меньше собачьего уха.
А еще напоследок, уже выходя из магазина, Божена увидела вырезанные из особого звучащего камня звездочки и полумесяцы, которые нежно звенящим хороводом откликались на малейшее движение воздуха. Божена попросила и это завернуть. И, уже не останавливаясь и не оглядываясь, просто заставила себя уйти…
Молодые папа и мама, пытающиеся разглядеть в красном личике своего отпрыска фамильные черты Фиалки и Америго, были не менее трогательны, чем их дитя.
Париж возмужал так, что Божена, не видевшая его всего несколько недель, была поражена. Узнав, что Никола ждет ребенка, Божена поначалу отнеслась к этому весьма скептически. И больше потому, что Иржи казался ей еще слишком юным, не способным взять на себя ответственность, связанную с отцовством. Божена боялась, что, когда ребенок станет мешать его душевной близости с Николой и отвлечет ее на некоторое время от жизни балетной, Парижа станет раздражать то, что поначалу может лишь умилять. Но сейчас, понаблюдав за ним, Божена успокоилась. Она не могла бы объяснить почему, но что-то такое появилось в Иржи, и это «что-то» заставляло Божену подолгу не сводить с него восхищенных глаз.
Никола-мама стала еще нежней и прекрасней. Черты ее лица смягчились, а серые глаза казались бархатными, когда она смотрела на сморщенное личико Богумила, прильнувшего к ее груди.
Божена восхищалась сестрой: такая тоненькая женщина – и смогла родить ребенка по всем правилам. Об этом твердили веселые акушерки, вышедшие провожать Николу на крыльцо, это оценила и бабушка Сабина, не один раз переспросившая Николу о том, как протекали роды.
Никола привычно сыпала незнакомыми Божене словами, бабушка понимающе кивала и отвечала ей тем же. И во всех этих материнских премудростях была для Божены особая музыка и особая боль…
Но суета первого дня не оставляла никому ни свободной минутки. Под чутким руководством бабушки Сабины Богумила купали в розовой воде, потом ополаскивали в березовом отваре, смазывали кедровым маслом, подпаивали родниковой водой, учились различать причины его плача, вслушиваться в нежное посапывание… Даже стригли серебряными ножничками его удивительно острые ноготки! При последней процедуре Божена не присутствовала – у нее не выдержали нервы…
…Малыш, пригревшись у нее на руках, заснул, и она осторожно положила его в бамбуковую колыбельку, извлеченную с чердака, тщательно вычищенную и снова возвращенную в детскую.
Все же большую часть дня Богумил сладко спал, и в это время в старом доме царила благоговейная тишина. Но эта тишина отличалась от той, что жила здесь в последние годы. В любое мгновение она была готова прерваться младенческим криком или ласковой колыбельной. Божена даже себя несколько раз поймала на том, что мурлычет под нос что-то необычайно ласковое…
Бабушку Сабину было просто не узнать! Она уже успела доказать, что лучше всех управляется с пеленками, – сегодня все собрались смотреть, как ловко она заворачивает мурлычащего от удовольствия крепыша в нежные полосы ткани. Выяснилось также, что никто не мог успокоить его так быстро, как она. И почти весь день Сабина, несмотря на прохладу, провела рядом с коляской в своем любимом саду!
Божена поднялась в будуар и застала там бабушку. Она сидела в кресле у орехового бюро и, раскрыв одну из шкатулок, перебирала пальцами свои украшения. Почти все они были подарены ей ее мужем, который не раз говорил – и трудно было понять, шутит он или серьезен, – что Бог дал ему в руки его мастерство только затем, чтобы он мог делать достойные подарки этой женщине, его любимой жене.
Уезжая из Венеции, Божена надела на руку подаренное бабушкой кольцо: «Талисман не должен лежать без дела. Пусть теперь следует за мной повсюду». И теперь, когда она положила свою руку бабушке на ладонь, та сразу же нащупала на ее пальце свой подарок.
– Спасибо, что не забываешь нашего Америго…
– Добрый вечер, бабушка. Богумил не мешал тебе спать?
– О, нет. Эти звуки для меня подобны меду. Как же давно наш дом не слышал детского крика…
– Да… А первым здесь родился мой отец. Ты помнишь, бабушка, как это было?
– Да, дорогая, конечно. Сейчас мне намного проще вспоминать, чем раньше: ведь перед моими глазами только воспоминания… А ты, Божена, помнишь, как сильно Америго любил тебя? Он так хотел, чтобы у нас когда-нибудь родилась дочка…
– Мне иногда кажется, что он проводил со мной больше времени, чем моя мама.
– Да, он был твоей главной нянькой. Никого к тебе не подпускал, сам гулял с тобой, купал в травах, пел тебе колыбельные… Надеюсь, он-то видит, какая ты теперь красавица.
– Ах, бабушка, знала бы ты, как я счастлива, что вернулась в тот дом, по которому дедушка так тосковал. И теперь мне кажется, что он и этот пражский дом построил похожим на свою венецианскую виллу. Ведь я сейчас живу в этой самой части, на втором этаже: да-да, у меня есть комната, похожая на твой будуар, дальше… – Божена встала, приоткрыла дверь и заглянула в сторону спальни, – ну точно такое же расположение! Как же я раньше этого не замечала? Да, моя квартира занимает большую часть второго этажа – и в ней точно такие же шесть комнат, как в этом крыле вашего дома.
– Америго говорил мне об этом. Но вообще-то он не очень любил вслух вспоминать о своей итальянской жизни, так долго держал всю эту историю про себя…
– Какую историю? – Божена вернулась к бабушкиному креслу и с любопытством прислушалась.
– А ты разве не знаешь, почему он покинул Венецию?
– Отец умер рано, а мама никогда не рассказывала мне…
– Думаю, твоя мама не знает. А что, сам Америго никогда не говорил тебе об этом?
– Нет. Точнее – да, он часто рассказывал мне на ночь одну сказку, мою любимую: о таинственном перстне, о золотых дел мастере, который один знал очень важный для какого-то злодея секрет. А однажды он сказал, что когда-нибудь я узнаю его тайну и она принесет мне счастье…
– Да, Америго любил загадки. И поэтому я и сама никогда не узнаю, что в этой истории реально, а что – красивая сказка. Хотя, может, все так и было на самом деле.
Божена вновь почувствовала себя маленькой кудрявой девчушкой, задержавшейся допоздна в бабушкином будуаре.
– Но если ты хочешь, я расскажу тебе то, что знаю сама. – Сабина встала и привычным движением открыла верхний ящик бюро. – Боженочка, пожалуйста, достань отсюда темно-синий альбом. Он должен быть где-то внизу.
Божена заглянула в полутьму ящика и из-под связки старых писем извлекла большой альбом, обшитый какой-то мягкой тканью цвета индиго. Никогда раньше она не видела его.
– А теперь садись рядом со мной.
Божена села в кресло, уже давно перенесенное сюда из дедушкиного кабинета, и приготовилась слушать. Бабушка, дождавшись тишины, заговорила:
– Открой этот альбом. Там, почти в самом конце, есть пражский пейзаж. Да-да, акварель.
Божена принялась листать тяжелые страницы. На каждом листе с одной стороны, аккуратно прикрытые папиросной бумагой, в прорези для фотографий были вставлены пастельные эскизы, карандашные наброски, завершенные акварели.
– Ты ведь, наверное, тоже этого не знаешь? Когда-то давно я очень любила рисовать. Но больше всего на свете я любила краски – охру, марс, сурик, умбру… Самыми любимыми были зеленый ультрамарин и индиго. Я ведь мечтала стать живописцем, и у меня уже кое-что получалось… Видишь этот акварельный этюд? Кажется, он на предпоследней странице. Я писала его, стоя на склоне Петршин и глядя, как Влтава серебряной лентой петляет по Праге. И пока я вдохновенно смешивала краски и касалась кистью картона, за моей спиной остановился твой будущий дед и стал рассказывать мне сказку, очень похожую на ту, что ты любила слушать перед сном.
– Сначала он мешал мне работать, и я сердилась на этого говорливого красавца, сказавшего, что он итальянец. Но потом, очарованная им и его рассказом, согласилась пойти с ним – бедовая голова! – в ближайший погребок и до самого вечера слушала его, слушала, слушала… В тот вечер он подарил мне вот эту печатку со своего мизинца, – бабушка быстро нащупала ее в шкатулке и подала Божене. – Я носила его первый подарок на среднем пальце. И он был мне дороже всех последующих, даже обручального кольца. Потому что эта вещица – словно его автопортрет: Америго делал ее для себя.
А на следующей странице – последнее, что я написала в своей жизни: портрет безумно влюбленного в меня человека, за день до нашей свадьбы.
Больше я никогда не брала в руки ни кисть, ни пастель… Разве что рисуя вместе с сыном, а потом – нянча Николу и тебя. И, я думаю, ты понимаешь почему.
Помнишь, Божена, я спросила однажды тебя и Томаша, почему у вас нет детей? И по твоему молчанию я тогда очень многое поняла… Боже мой, как мы с тобой похожи! Но только твой бывший муж частенько предпочитал отмалчиваться, а мой себе этого не позволял. И я всегда знала, насколько он чадолюбив и как нужен ему, так долго бывшему бездомным, настоящий теплый дом.
– А живопись никогда не была для меня хобби, так же как и замужество: обручившись с Америго, я сделала выбор – в пользу семьи. И никогда об этом не пожалела… Я не обидела тебя ничем? – Бабушка вопросительно коснулась лица Божены, будто взглянула. Но та улыбалась от счастья. Божена и представить себе не могла, что бабушка – обычно немного закрытая, сдержанная в эмоциях, – так понимает ее.
И словно нащупав на лице внучки улыбку, Сабина продолжила:
– Но я отвлеклась… Вот что рассказал мне высокий незнакомец на горе Петршин. Никогда после он не говорил мне ни о чем подобном, а я не спрашивала. Но оба мы знали, что я ничего не забыла, и тот рассказ не был просто сказкой.
Жил в лагунном городе человек, которого все знали. Звали его так же, как и его далекого предка, тоже преуспевшего в золотых дел мастерстве, – Америго Америги. Он был весьма искусен в своем художестве и имел собственную мастерскую.
До своего двадцатипятилетнего возраста он успел сделать много красивых вещиц, и о нем говорили – а в Венеции зря говорить не станут, – что его изделия столь божественны, как только можно вообразить.
К тридцати годам у него уже была слава первейшего и превосходнейшего золотых дел мастера в Венеции.
Однажды он взялся выполнить сложный заказ: мужской перстень с лилией из красивейших алмазов.
Но это был не простой перстень. Прекрасная лилия скрывала под собой тайник: один из нежных лепестков сдвигался, а под ним перстень был полый. Зачем это нужно, Америго не знал, да и не имел привычки докучать своим заказчикам излишними расспросами.
Америго сделал работу, а впоследствии человек, заказавший ему перстень, был обвинен в убийстве одной знатной дамы: она была отравлена. Ювелир оказался втянутым в расследование дела, и квестура в любой момент могла объявить его соучастником.
Имея повсюду друзей, Америго заранее был осведомлен о том, что случилось и что по венецианским законам ему может грозить, если суд признает его вину. Дело уже клонили к тому, что Америго будто знал, для чего в этом злосчастном перстне предусматривается тайник.
Америго успел продать свой дом одному из друзей, надеясь когда-нибудь выкупить его назад. Веря в магическую силу камней, он предварительно спрятал в нем клад – коллекцию из наиболее ценных камней, веря в то, что это поможет ему вернуть дом назад. Но не зная, какого цвета бывает страх, он не внял ничьим советам и не согласился тайно покинуть Венецию, чтобы переждать, пока все уляжется.
И дождался того, что у него в мастерской нашли пропавший после убийства перстень, видимо подброшенный туда самим следователем, а в перстне был найден яд, которым и была отравлена жертва.
И уже на следующий день громким, как из бочки, голосом, запомнившимся Америго на всю жизнь, председатель городского совета огласил ужаснейший приговор, какой Америго едва ли мог себе представить: лишение свободы и продажа с молотка его мастерской со всем содержимым в пользу одного из монастырей.
Что могло быть страшней для мастера, чем лишиться мастерской, своего инструмента и запасов превосходных камней и металлов?
И когда совет ушел обедать, Америго, видя, что никто из челяди совета за ним не смотрит, сбежал из дворца.
Он направился в ближайшую церковь и, увидев там какого-то монаха, с которым даже не был знаком, именем Божьим попросил спасти его. Добрый брат отвел его в свою монастырскую келью, а когда стемнело, показал ему потайной выход из монастыря, довел до хранимой им гондолы и лишь сказал на прощание: «Сила Божья тебе да поможет».
С этого и начались скитания Америго. Покинув город со стороны Торчелло, он, идя по ночам, а днем скрываясь в зарослях тростника, добрался до Пьяве. Знакомый таможенник в Сан-Доне, у которого Америго и хранил деньги за проданный дом, помог ему с документами. Переждав несколько дней, мой будущий муж простился с Италией навсегда и пустился под чужим именем путешествовать по Европе.
К тому времени, как он увидел меня на дорожке Петршин, он уже несколько лет прожил в Праге, которая пришлась ему по сердцу: и гербом, на котором, подобно венецианскому, красовался венценосный лев, и своей испещренной каналами частью – той, которую мы называем Пражской Венецией. Там он и обосновался и даже умудрился вскоре открыть собственную мастерскую: Америго успешно работал в Праге, поначалу даже не зная языка, но ему все удавалось, потому что руки у него и без языка говорили, кто он такой.
…Но это, пожалуй, получилась не сказка. Сам Америго лучше рассказывал.
Устав от своего рассказа, бабушка поднялась и попросила Божену проводить ее в спальню. Там ее встретила горничная, и они простились до утра.
Божена, чувствуя, что после того, что она услышала, долго не сможет заснуть, решила прогуляться по саду.
Но в передней ее остановил телефонный звонок.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31
 пуховик мужской купить в ярославле 

 плитка ницца керама марацци отличный сервис тут