А-П

П-Я

 https://www.dushevoi.ru/products/mebel-dlja-vannoj/komplektuishie/tumba-dlya-stiralnoj-mashiny/ 
 версаче духи женские желтые в pompadoo 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

Куклин Лев

Красота земная


 

Тут выложена электронная книга Красота земная автора, которого зовут Куклин Лев.
В электронной библиотеке ALIBET вы можете скачать бесплатно или читать онлайн электронную книгу Куклин Лев - Красота земная в формате txt, без регистрации и без СМС; и получите от книги Красота земная то, что вы пожелаете.

Размер файла с книгой Красота земная равен 12.15 KB

Красота земная - Куклин Лев => скачать бесплатно книгу


Лев Куклин
КРАСОТА ЗЕМНАЯ
Рассказ

Андрей Феофилактович Епифанцев осел в Клепнёве на постоянное жительство неожиданно. Правда, теперь, оглядываясь на последние пять-шесть лет своей жизни, он понимал, что все к этому шло.
Он приезжал сюда, на Ярославщину, в эту деревеньку на высоком правом берегу Волги почти каждое лето вот уже семнадцать лет. Сначала он проводил здесь месяц-полтора вместе с Машей, деля время между этюдами, рыбной ловлей и грибалкой. «В старых поваренных книгах, – любил сообщать он московским друзьям за рюмкой водки, нацепив на вилку маринованный цельный грибок, – говорилось, что лучшие рыжики – архангельские и каргопольские, а лучшие белые грибы – ярославские и северо-кавказские. Насчет последних не знаю, собирать не приходилось, ничего не скажу, а вот вам ярославские – хоть на вид, хоть на вкус… Усекаете?» Потом Маша заболела, у нее началось обострение со щитовидной, и в московской квартире запахло лекарствами… Он возил жену в санатории, проводя свое время рядом с ней… Каждую свободную от работы минуту. Выяснилось, что этого свободного времени слишком много. Но все равно этого лишнего времени не хватило на то, чтобы хоть немного продлить Машину жизнь… И теперь он приезжал в Клепнёво один и надолго, – сразу после ледохода и до первых прочных заморозков, до белых мух.
Останавливался он всякий раз у бабки Мани – не скажешь, что старухи, хоть ей и было уже под восемь десятков. Жила она одна, обособленно и независимо, делала по хозяйству всю нужную работу, обихаживала просторный дом, ходила за коровой и курями, и только дровишки на зиму ей заготовлял сын, живущий поблизости в Рыбинске.
По всему чувствовалось, что в молодости была она бабенкой лихой и бойкой, да и сейчас на ее изморщенном лице весело взглядывали любопытные к жизни голубые глазки, похожие на поставленные в кувшин с водой и выцветшие к вечеру васильки…
К Епифанцеву она относилась по-свойски, даже по-родственному, а после того, как он оживил ее любимую, но темную и неразборчивую ликом икону Спаса нерукотворного, – прямо-таки с оттенком благоговейного уважения, как в довоенные годы относилась, должно быть, к сельскому попу…
– Ну, богомаз-батюшка, идем щи хлебать… – привычно звала она его, зная, что иначе он и поесть-то забудет.
Обедали они не у него, на чистой половине, а в кухне, всегда жарко натопленной в любое время года, с тем разве отличием, что летом в окно вставлялась марлевая сетка от разнообразнейшего деревенского гнуса.
– Пожила я, хорошо пожила, грех жаловаться! – говаривала она, прихлебывая чай из глубокого блюдца, по неистребимой привычке обходясь на каждую чашку четвертинкой расщепленного старенькими щипцами кусочка рафинада. – Хорошо… От мужика свово шесть детей на ноги поставила, да еще девятнадцать абортов сделала… – И смеялась лукавым молодым смехом, и чай в блюдце тоже вздрагивал и собирался в морщинки, как у нее на лице. – Мужик-то у меня плотник был, ходовой работничек, ничего не скажу… Да только гулящой… В деревне-то жить не любил, так только к сенокосу завернет, ребенка мне заделает, да и опять – ищи его свищи в чистом-то поле. Денег я от него не видывала, а любила… Любила, одно слово… А ты все бобылем, все на отличку? – допытывалась она. – Чего так? Ты же еще сбитой-крепкой, ровно хреновый корень! Дай-кось, я за тебя какую ни на есть молодку сосватаю, почище да при теле, а? – и оба смеялись, довольные друг другом.
– Ну, малевай, малевай… – всегда первая подымалась она, строго относясь к его рабочему времени. – Покуль деньги-то за работу плотют? – строго спрашивала она.
– Плотют, плотют… – охотно подтверждал Епифанцев.
– Вот и хорошо, раз плотют. Работа-то – она себя всегда оказывает, хоть ты маляр, хоть ты плотник. Велики дела твои, ох, господи! – и она торопливо и быстро, точно торговала из-под полы, крестилась на своего Спаса, отреставрированного постояльцем…
И уже потом, когда четыре года назад Епифанцев купил себе чуть на отшибе собственную избу, прибегали от нее по утрам ребятишки, принося с приветом от бабки Мани то десяток свежеснесеных яичек, то бидон топленого молока с густой загорелой пенкой, которое он любил с детства.
– Бабка Маня прислала… – выпаливали ребята и исчезали со смехом.
А раза два в неделю и сама она подгребала, неторопливо, как груженая лодка, волоча по земле ногами в валяных опорках, в своем черном неизменном платке, держась одной рукой за натруженную поясницу, а другой опираясь на суковатую увесистую клюку. Она без стука, по-хозяйски, входила в его пристройку, ревниво оглядывала последнюю работу, стоявшую на мольберте, и точно так же, как и раньше, звала:
– Ну, кончай малевать, богомаз, я тебе щей свежих наварила. Томятся в печке, пойдем-ка похлебаем… Маленькую-то приготовил? Нам с тобой это теперь по погоде в самый раз будет… Пользительно.
Отчества своего – Феофилактович – Епифанцев не любил. Не за то, разумеется, что оно было связано с какими-то неприятными воспоминаниями об отце – сельском дьячке, в общем-то, дрянненьком и запьянцовском человечке, – а исключительно в силу его неудобопроизносимости. Обычно ни с первого, ни со второго раза отчества его (кто в наше время знает латынь?) не могли запомнить, молодые невольно улыбались, и, боясь обидеть, прятали улыбку, а люди пожилые, приставив к уху ладонь коробочкой, переспрашивали: «Как, извините? Как?»
Поэтому представляясь, он старался выговаривать свое отчество громче и отчетливее, чем требовалось, и это многим казалось высокомерным.
А в деревне легко и как-то само собой его мудреное отчество превратилось в «Филатыча» и так свободно его стали звать все – от мала до велика. Это ему очень нравилось, и не вызывало чувства неудобства. И к тому же – никто не лез к нему в душу.
С Москвой после смерти жены его, в сущности, ничего не связывало. Сын Егор был очень далеким от него человеком, – неудачливый, куражливый актер, но куражливый не в цирковом, красивом смысле этого слова, а грязно, по-купечески, и вдобавок – пьянчуга. «Горюшко-Егорушко…» – плача, ласково называла его покойница-жена, но сам Епифанцев не был способен на такое всепрощение. Они с Машей уже потеряли счет разводам сына и брошенным детям, среди которых так и не появилось настоящих внуков…
«Видимо, в деда…» – с грустью думал о сыне Епифанцев, смутно ощущая свою вину перед ним. Впрочем, в чем она, эта вина? Сам он, всю жизнь работавший, как грузчик, до изнеможения, до рези в глазах, до ломотья в спине, не понимал пустой и легкой сыновней жизни.
Нет, сын был отрезанный ломоть…
И в одну хорошую, ядреную осень, когда откурлыкали над Рыбинским морем журавли и отгремела суматошная последняя охота, Андрей Феофилактович вдруг ясно и с удивлением понял, вернее – почувствовал всей душой и телом, что ему не хочется возвращаться ни в свою московскую квартиру, ни в свою мастерскую на восемнадцатом этаже холодного и неуютного современного дома. Не захотелось – и все тут!
… Работалось ему в то памятное лето мало и как-то через пень-колоду, просто выполнял он привычную работу, без которой не мог жить. Сказывалось, конечно, и двустороннее воспаление легких, которым он переболел весной. Егор за три недели лежания в больнице не навестил его ни разу. Но главное, – главное было в другом.
…Слабый и желтый тогда после больницы, он с усилием поднялся от лифта по крутой лесенке к дверям своей мастерской. Двери были искорежены взломом и шатко держались на одной петле. Дурное предчувствие, словно тошнота, подступило к горлу. Когда он вошел к себе, в мастерской пахло остывшим дымом. Всюду – на столах, на мольберте, на стенах – виднелись следы и целые ошметки засохшего человеческого кала…
Страшный разгром, который учинило неизвестное хулиганье в его святая святых, никак не укладывался в нормальное человеческое понятие. Прежде всего незваные гости опустошили холодильник, в котором так, на всякий случай, стояли несколько бутылок. Водку они жрали прямо из чашек, после чего расколотили никчемную уже посуду о стенки. Синие в цветах осколки драгоценного кузнецовского фарфора усеяли пол…
Стены были покрыты матерными надписями из тех, что обычно пишутся на известке общественных туалетов. Только здесь надписи были крупнее и сделаны масляными красками из тюбиков. Особенно выделялось накарябанное пронзительной чистоты берлинской лазурью нелепое и безграмотное слово «пидорас». До Епифанцева сквозь выступившие слезы не сразу дошел смысл этого начертания.
Глаза у многих портретов были выколоты. В левой глазнице «Плотника Захара», словно у убитого человека, торчала мельхиоровая вилка.
Наконец, в центре мастерской был устроен костер. В него побросали все, что придется: подрамники и загрунтованные холсты, книги по искусству и ампирные стулья, отреставрированные долгими стараниями, готовые картины и две иконы пятнадцатого века в серебряных окладах, которым не было цены… Из трех десятков работ его любимой серии «Арктика» осталось чудом всего семь холстов. Она выставлялась целиком только один раз, еще в конце тридцатых годов, когда он был совсем молодым. С этих работ началась его известность. Правда, они неоднократно репродуцировались, но разве фотографии заменяют родителям убитых на фронте сыновей?! В мастерской произошло убийство – именно убийство, причем массовое. Сгорели и те несколько портретов, которые отобрала Третьяковка. Уцелели лишь картины, висевшие высоко, под потолком. Чтобы их сорвать, надо было подставлять стремянку, а это, видимо, пьяным и разгулявшимся молодчикам делать было лень…
Епифанцеву встречалось ранее выражение «безмотивное преступление», при котором сотрудники уголовного розыска разводили руками. Должно быть, ему было бы легче, если бы картины украли. Тогда была бы надежда, что они где-то есть, существуют, что на них хоть кто-то смотрит… Сейчас такой надежды не было. Бессмысленность и дебильность содеянного так потрясли старого художника, что от бессильной ярости, а главное – от осознания этого собственного бессилия и непоправимости происшедшего, Епифанцев упав в обморок на загаженный, обгоревший пол своей мастерской. Нашли его только к вечеру и снова увезли в больницу, на этот раз с тяжелым нервным расстройством…
Придя в себя, он уже не находил больше сил вернуться в опохабленную мастерскую.
Вот тогда впервые и остался Епифанцев зимовать в Клепнёве. Один. Топил печку, варил в чугунке картошку в мундире, сидел над лункой на Санькином ручье, дергая жадных и голодных окунишек. А весной – следил, как набухает и темнеет лед на Волге, как отогревается земля, сам незаметно отогревался…
В первых ростках свежей травы, в клейких березовых почках, в гортанных криках грачей, вернувшихся в свои гнезда, во всем была независимая от человеческого горя свежесть и сила.
Небольшой пенсии Епифанцеву хватало на краски и хлеб – именно в такой последовательности! – картины порой покупали, особенно после того, как во Франции вышла о нем неожиданная и богатая монография.
Иногда вечерами он, надев очки, словно бы тайком от самого себя пролистывал свою собственную жизнь, качал головой и улыбался…
…Образцом Художника – именно так, только с большой буквы он даже мысленно называл свой идеал – был для него Иванов.
На свидание, вернее – на поклонение к ивановскому «Явлению Христа народу» он отправлялся неукоснительно каждый год, в одно и то же время, в марте, когда воздух над московскими двориками становился влажным, солнечным и бесконечным. Его, как перелетную птицу, тянуло на простор, к работе, он садился в «Красную стрелу» и утром был уже в Русском музее в Ленинграде. Он надевал свой лучший костюм и белую сорочку с галстуком, как на официальные церемонии, и брал с собой складной брезентовый стульчик – из тех хлипких и неудобных сооружений, которыми, за неимением лучших, пользовались туристы и рыболовы – и проводил в зале, стоя и сидя перед разными холстами, несколько часов. Само собой разумеется, он появлялся в выходные дни, когда музей был закрыт для экскурсантов, и не любил, чтоб ему мешали. Работники музея – от директора до дежурных старушек – знали об этом его чудачестве, старались оставить его одного, не отвлекать художника в его паломнической сосредоточенности, хоть про себя и безобидно посмеивались.
Пожалуй, только под закат своей жизни он понял, постиг, что его как профессионала, поражала не столько сама картина, как конечный гениальный результат, сколько то чудовищное количество промежуточной черновой работы, подготовительных этюдов, выполненных с блеском и в полную силу.
Сам он тоже работал регулярно, много и независимо от модных течений. Больше всего Епифанцев любил писать портреты. Люди, которых он рисовал, для художника были далеко не простыми моделями, но холсты он называл просто, даже, как он потом догадался, – вызывающе просто: «Дядя Вася», «Плотник Захар», «Печник», «Дуняшка»… На последней своей персональной выставке в Академии он показал почти двести таких портретов, и – по примеру своего великого Учителя – только три итоговых крупных работы: «Сельская сходка», «Праздник урожая» и «Свадьба».
Искусствоведы и братцы-художнички дружно пожимали плечами, но когда его выдвинули на Государственную премию и он ее получил – с кислыми лицами ошибившихся пророков поспешили принести ему поздравления. В центральной печати какой-то критик, фамилии которого он не запомнил, назвал его галерею сельских типов «художническим осмыслением проявления заботы партии о насущных проблемах Нечерноземья…»
Госпремии, слава богу, хватило потом на дом и кое-что еще оставалось на черный день. Маша слабеющим голосом успела его поздравить. И самый черный день остался уже позади…
Дом, который он купил, был обычной деревенской избой из дерева звонкого, но посеревшего от старости. Наличники щедро изукрашивала кружевная резьба сельского умельца, а в затейливой вязи над окном светелки виднелась дата постройки: «1913».
Длинная и большая изба, где под одной связью состояли хлев, сарай и сеновал, – была типичной для ярославщины. Только в последние годы перекрытая шифером, а раньше стоявшая под дранью, возвышалась она на некрутом угоре между волжским берегом и Санькиным ручьем, впадавшим в Волгу неподалеку.
В устье ручья к пологому песчаному спуску приткнулась крохотная пристань. Два раза в день, следуя своим рейсом сверху или снизу, к пристаньке, заглушив свои ревущие двигатели, плавно притыкался «Метеор», и люди, прибывшие в Клепнёво или в другие деревни за ним, непременно проходили по набитой тропке мимо епифанцевского дома.
У него сложилась привычка: садиться возле дома на скамеечку, встречать новоприбывших пассажиров, здороваться со знакомыми, разглядывать незнакомых, стараясь угадать по их снасти и багажу – кто они и по какой надобности прибыли.
Волга в этом месте, перед самым впадением ее в расширение Рыбинского моря, текла необычно: почти строго с запада на восток, и дом, получалось, вроде как бы стрелка компаса, указывал на юг и север.

Красота земная - Куклин Лев => читать онлайн электронную книгу дальше


Было бы отлично, чтобы книга Красота земная автора Куклин Лев дала бы вам то, что вы хотите!
Если так получится, тогда можно порекомендовать эту книгу Красота земная своим друзьям, установив ссылку на данную страницу с книгой: Куклин Лев - Красота земная.
Ключевые слова страницы: Красота земная; Куклин Лев, скачать, бесплатно, читать, книга, электронная, онлайн
 купить вязаный свитер женский 

 https://dekor.market/collection/valkiriya-10000948/